На судьбу Валентины Шелест из Северска пришлись две войны. Первая застала ее трехлетней девочкой в 1941 году. Нацистская оккупация прошла для нее тяжело: над детьми издевались, все голодали. Наесться Валентина смогла только в 8 лет, когда США начали отправлять консервы. Сегодня, 8 сентября, в День освобождения Донбасса от нацистских захватчиков, вспомним вместе с женщиной, какой была оккупация Северска и освобождение региона.
Обычно в этот день отдают почести возле монументов освободителям Донбасса и жертвам фашизма. Но в этом году мероприятий не будет по соображениям безопасности из-за полномасштабной войны с Россией. Журналисты Вильного радио пообщались с ребенком войны, которая помнит нацистскую оккупацию и стал вынужденной переселенкой в 2022 году. Это Валентина Шелест, уроженка Северская, которая жила в Берестовом (во время Второй мировой войны город назывался Ямой). Далее — прямая речь Валентины Шелест.
Мы жили в Яме, но когда немцы наступали, в наш дом попал снаряд и разбил его. Мы не пострадали, но жить стало негде. Когда пришли немцы, мама забрала меня с сестрой 1937 года рождения, и мы переехали в соседнее село Резниковку Ямского района. Там жили наши бабушка с дедушкой. Село было на одну улицу всего, и всю войну мы жили там. Тесно было, потому что бабушка всех своих сыновей и дочерей приняла с детьми и нас там жило 12 человек. Мы с сестрой Лидой были самыми маленькими. Какое-то время мы жили в домике, а потом немцы выгнали нас из дома и сами туда заселились.
Нам ничего не оставалось, как всей семьей переехать в подвал. Это была отдельная от дома пристройка. Там мы прятались, спали и ели. Из хозяйства у нас тогда ничего не было. А если бы и были животные — немцы забрали бы.
Среди немцев были и неплохие люди. Они нас называли «киндеры». Бывало, давали немецкие конфеты и шоколадки. Ой, какие они вкусные были. Но были и такие, что бросали конфеты нам на пол как собакам. А пол в доме был весь в каких-то бумагах, они бросят, а мы бросаемся к бумажкам и ищем конфеты. А они смеялись над нами.
Рядом с Резниковкой была Шаховка, и там была церковь. Мы туда ходили, пока немцы были у нас. Дедушка с бабушкой заставляли молиться — все как положено было. Потом ее немного разбомбили, но в целом она уцелела. Но меня интересовало тогда только одно: когда же бабушка позовет за стол есть.
Что мы ели, пока были немцы, даже трудно вспомнить — ничего вроде бы и не ели. Голодали! У деда тогда от голода ноги опухли, потому что, если что-то и было съесть, он говорил: «Все детям». А ели мы такое: свеклу и ее листья, макуху брали в колхозе и еще ходили в поля, потому что там были колосочки, которые собирали себе мыши на запасы зимой, и мы находили норы мышей, разрывали их и воровали зерна колосьев. Потом мы брали все это вместе: свеклу, шелуху (макуху), зерна, колотили, пекли на печи и ели.
Еще брат воробьев ловил, мы их общипывали и ели. Также траву собирали разную и ели, иногда свеклу нарежут, сварят в воде, и едим это как суп. Немцы ничего не давали никогда. Поэтому в большинстве своем ели траву, которую собирали в полях: козельцы, окугу, зайчики, акации, желтую березу, даже калачики ели, которые ни куры, ни гуси, ни свиньи не едят. Голодные были как собаки.
Как только началась Вторая мировая война, старших братьев моего отца, деда Кирилла и деда Яшу, оставили и забронировали. Потому что они работали на железной дороге и говорили, что они там будут полезнее, чем в армии. Но другие их братья и сестры, тетя Саня и тетя Надежда все пошли добровольцами на войну. Самого отца контузило, и его «никакого» привезли на бричке домой, чтобы он умер хотя бы дома. Но он, хоть и болел очень, но жил потом еще.
Во время оккупации немцы поймали однажды бабу Груню, родственницу по маминой линии, — она партизанкой была. Ну и закрыли ее в сарае, чтобы позже казнить, наверное. Но она ночью умудрилась разобрать часть крыши с соломой, сделала дырку и сбежала. Больше я ее не видела.
А тетя Саня после войны вернулась в Яму на поезде, мы, дети, бежали за локомотивом ее встречать. Вышла она, вся в орденах и медалях. У нее было два ордена “Красной звезды». Награждали ее за то, что она с поля боя вытаскивала раненых. Выходит, все родственники по отцовской линии воевали, и повезло, что все вернулись.
Однажды у меня спросили: «Как думаешь, сколько мы еще будем жить в подвале?». Я сказала: «Пока вши стенами не полезут, а дом наш не сгорит». И эти слова стали пророческими. Еще три месяца мы прожили в подвале, а потом нас освободили, и мы вернулись в Яму. Но процесс этот был тяжелым: сначала наши выбили немцев, потом немцы возвращали село, и так несколько раз было. В этот период мы жили прямо в поле. Спасало, что нас эвакуировали летом, и было тепло.
А с вшами тогда было страшно, ни врачей, никаких средств против них не было. Единственное, что мы могли делать — это как обезьяны друг у друга искать их в волосах и давить. Мы не могли побороть их долго — только после окончания войны это удалось.
Когда немцев все же погнали окончательно, многих брали в плен. Я потом своими глазами видела, как их вели. Тогда мы наконец-то стали свободными. Вернулись с поля в Резниковку, а там все хаты немцы сожгли, когда отходили, чтобы никому не достались. Дом же бабушки и дедушки чудом уцелел, как я и предсказала, и мы еще какое-то время там жили.
Помню, после освобождения наш солдат заглянул к нам и спрашивает: «Как вы там?». А я кричу: «Дядя, мы есть хотим». Тогда он вернулся и дал нам полное ведро вареной капусты. Были среди них хорошие, а были неприятные. Однажды я расплакалась, а солдат говорит мне: «Давай, плачь, клистерная трубка» (клистерной трубкой называли прибор, которым делали клизму, — ред.). Как змея был ко всем людям.
После того как уже к нам вернулись советские солдаты, заработал наш детский сад. Мама работала поваром там и сдала туда меня с сестрой Лидой. Самое большое изменение в жизни, которое мне тогда запомнилось, — помощь от США. Они очень нам помогали продуктами, и в детском саду как раз раздавали эти консервы. Это были тушонка, колбасы, бобы и другие консервы.
В саду был котел на печке и кастрюля, в которой готовили еду. Чаще это была манная каша, борщ, еще какие-то каши. Но этого все равно не хватало на всех детей, и мы были голодными. А потом с помощью от США раз — одну тарелку не доела, оставила, потом еще одну. Другие дети тоже стали не в состоянии доесть того, что нам готовили. Наконец-то дети въелись. Мы были благодарны Америке. Предыдущие годы войны вспоминались только одним словом: «выжили».
Уже после войны мы вернулись в Яму, микрорайон Черногоровку, мне тогда 8 лет было, и стали жить в квартире брата отца. Когда отец подлечился и немного встал на ноги, стал строить нам маленькую избушку в городе. Прямо из того, что находил, строил. Здесь мы потом и жили. Еще он козу купил, потому что после войны у него был очень больной желудок. Мы (дети, — ред.) это молоко даже не пили — все отцу шло.
Хлеба за время войны мы вообще не видели. Только после войны бабушка находила немного муки и пекла хлеб в печке.
Когда с едой стало лучше, дедушка выздоровел и то же начал работать. Ему было 60 лет, и он был хорошим столяром и плотником. Глава села тогда попросил его помочь с ремонтом сарая. Он делал что-то на крыше и упал. Увезли в больницу, но была перебита спина и дедушка умер.
Сам Северск после освобождения от немцев был более целым, чем Резниковка. Конечно, были побитые хаты и дома, но не как сейчас (во время полномасштабной войны — ред.). Школу помню украинскую — разбили частично и ремонтировали потом. А вот жилые дома не отстраивали, не помогали, люди, как мой отец, своими силами строили из того, что находили. Видела, как из палок строили что-то, а потом облепляли это глиной.
Ту войну мы пережили, и нам хоть было где жить. Тогда война была другой — постоянно шли вперед то немцы, то наши. А теперь [после полномасштабной войны] куда нам возвращаться? Некуда! Толкутся на одном месте и разрушают все. Остались бездомными и никакой надежды нет. Никогда не ожидала, что второй раз придется переживать такое.
Напомним, журналисты Вильного радио ко Дню памяти и победы над нацизмом во Второй мировой войне подготовили подборку из трех десятков книг об этой войне. Создать ее помогли специалисты Института истории Украины и Музея истории Украины во Второй мировой войне.