Леонид Кузнецов — нацгвардеец из Мариуполя, защищавший родной город с первых дней открытого вторжения. 17 мая после продолжительных боев он вместе с побратимами вышел из “Азовстали”. С тех пор у семьи нет от Леонида никаких известий. Через несколько дней ему исполнится 26. Из плена его ждет двухлетний сын Давид и жена Мария.
Далее – прямая речь жены Леонида Кузнецова Марии.
Мы познакомились в 2016 году, я училась тогда на первом курсе, а Леонид на третьем на одной специальности “Здоровье человека: реабилитация”. С начала моей учебы сразу начали общаться. С тех пор были неразлучны.
Леонид интересовался спортом, последний год он непрерывно, каждый день занимался: бег, турники, брусья, TRX. Даже в единственный выходной находил время для спорта. Он всегда знал, чего хочет, и ставил перед собой цели.
Когда Леонид оканчивал университет, сказал, что ему нужно пройти воинскую службу, без этого он не сможет устроить свою карьеру. В 2018 году он пошел служить, перед открытым вторжением у него как раз истек контракт. Но Леонид решил идти защищать родной город. Он служил в Мариуполе, в Нацгвардии, воинская часть 3057.
У семьи пленного нет от него известий с мая
Вся семья во время открытого вторжения была в городе. Муж хотел нас вывезти. Он догадывался, что будет что-то, очень волновался, но я была очень категоричной. Я надеялась, что все будет как в 2014 году. Но, к сожалению, случилось, как случилось. Поэтому во время самого страшного мы были в Мариуполе, прятались в подвале.
До того, как россияне вошли в город, мы успели обустроить убежище. Муж сделал, чтобы нам было комфортно, помог семье и соседям и ушел на фронт.
В Мариуполе мы уже не выдерживали, уехали 20 марта, в первую очередь из-за детей. Тогда со мной была моя сестра с младенцем, у меня тоже сын-грудничок. У нас уже не было ресурсов, вода заканчивалась, было очень холодно.
Сначала мы выехали в Тернопольскую область, потом нашли жилье нав Закарпатье. Мне не раз говорили: “Уезжай за границу, будешь ждать мужа там”. Но я категорически против. Я понимаю, что просто не имею такого права.
О том, что он в плену, я узнала сразу, потому что Леонид был на “Азовстали”. Он написал мне 17 мая, сказал, что “их эвакуируют”. На тот момент им так сказали. Им дали надежду, что через месяц-два их освободят. То есть я изначально знала, что он в плену, но с тех пор у нас не было связи. Я даже не знаю, где он.
Я спрашивала у ребят, которых обменивали, но максимум, что отвечали, это: “Жди. Все будет хорошо”. И никакой информации. Я понимаю, что, возможно, они не хотят что-то рассказывать, потому что такая обстановка. Потому просто жду.
“Сыну говорю, что папа на работе”
Нашему сыну Давиду сейчас 2 года. Он не видел папу уже больше полугода. Он помнит папу, каждый вечер ему “звонит”, играя. Очень часто говорит “Папа”. (пауза, голос дрожит, — ред.) Но я ему говорю, что папа на работе, поэтому только “кормлю его обещаниями”. Но мы надеемся, что скоро встретимся (плачет, — ред.).
Я обращалась во все возможные организации. Все в один голос мне говорили: “Подождите, мы стараемся сделать все возможное”. То есть ничего конкретного они, к сожалению, не отвечали.
С родственниками других пленных я не общаюсь, потому что я такой человек…(плачет, — ред.), мне очень тяжело идти на контакт с незнакомыми людьми. У меня очень небольшой круг тех, с кем могу откровенно общаться.
Думала, где хуже: на “Азовстали” или в плену
Когда муж сказал, что их сдают в плен (пауза, голос дрожит, — ред.), то мой первый вопрос был: “Неужели там будет лучше, чем на “Азовстали”?” Но это был, к сожалению, единственный выход сохранить жизнь. Поэтому в какой-то степени я была спокойной, но (голос дрожит, — ред.) первое время мне было тревожнее, чем когда он находился на заводе. Но потом как-то все стабилизировалось, поэтому я знаю (плачет, — ред.), хуже уже не будет.
Мне очень сложно показывать свои эмоции. Я даже, когда он был на “Азовстали”, была в шоке от своей выдержки. И сейчас иногда думаю, может я такая хладнокровная (улыбается, — ред.)… Но если бы не эта “маска”, которая защищает меня от внутренней боли, мне было бы гораздо труднее.
Сложнее всего, пожалуй, то, что сын без отца сейчас. Я думаю, что им обоим это очень сложно. Трудно видеть, как другие дети гуляют с папами, а мой… ждет. Но хорошо, что есть, кого ждать (плачет, – ред.).
Чем больше проходит времени, тем сложнее мне представить нашу встречу. Единственное, что представляю, как мы его очень сильно обнимаем. И мне кажется, что нам очень тяжело будет его отпустить. Там даже никакие слова не будут нужны.
***
Напомним, по данным вице-премьера по вопросам реинтеграции Ирины Верещук, в российском плену остаются еще 2,5 тысячи украинцев. Мы собрали информацию о 57 из них, и это всего 2% тех, кого еще не обменяли.
Читайте также: