Зробити резюме статті: (ChatGPT)
Поддержите Вильне Радио
Уже четыре года как Ирину Козыреву можно увидеть на большинстве крупных акций за возвращение военнопленных в столице. И каждое её появление там посвящено сыну — по законам биологии названному, по чувствам — родному. Ярослав — боец «Азова», который прошел Мариуполь, пережил тяжелое ранение во время теракта в Еленовке и до сих пор остается в российском плену. Освобождённые из плена весной, которые его видели, рассказывают, что он держится и спрашивает о родных. Тем временем Ирина по крупицам собирает информацию о нем.
— Так вы теперь как наша мама? — спрашивает девятилетний Ярослав по дороге от автобусной остановки.
— Нууу, да. Я человек, который заменяет родителей, — взвешенно отвечает Ирина, направляясь к теперь уже их общему дому.
— Так а маме же говорят «ты», — немного подумав, говорит мальчик. Женщина к такому вопросу оказалась совершенно не готова.
К тому времени Ирина воспитала и выпустила во взрослую жизнь уже четырёх сыновей. Все они попали в её семью через центр социальной реабилитации детей, где женщина работала психологом. Сначала она, 26-летняя дочь библиотекаря и выпускница Киевского Библейского Института из Славянска, боялась упасть в обморок, как только услышит ругань от воспитанника с улицы. Но вместо этого ей удавалось находить общий язык с самыми непослушными детьми. Со временем некоторые из них становились ей сыновьями, но всё равно называли Ириной Александровной. Из-за старшего возраста «тыкать» им она не позволяла, но вот двое мальчишек неожиданно и настойчиво стали звать её мамой.
Ярославу было семь лет, когда он попал в центр на Киевщине вместе с на два года младшим братом Робертом. Тогда Ирину часто звали успокоить их вечером, и она привязалась к детям. А когда за время их пребывания в центре найти для них полноценную семью не удалось — люди не хотели усыновлять двоих мальчиков, а разлучать братьев нельзя было — несмотря на советы большинства сыновей пожить для себя, она стала мамой шестерых.
— С Робертом было тяжело, но мы нашли общий язык. Он постоянно скакал: сломал всю мебель в квартире, а некоторую — по несколько раз. Ярик был более сдержанным и находчивым. Например, придумал, как не ходить в школу. Брал лёд из морозилки, наедался им, а тогда же начинало болеть горло, появлялся кашель, и в школу можно не ходить. Потом он и Роберта научил. Три месяца я их лечила, у меня уже спрашивали, выполняю ли назначения. А потом я поймала Роберта на грызении: вылечились, — смеясь, вспоминает Ирина.
Мы встречаемся с ней в Мариинском парке на следующий день после 28-летия Ярослава. Свой день рождения он в очередной раз провел в плену — туда попал еще в 23 года. Место располагает к ностальгии: иногда женщина возила сюда сыновей кататься на роликах. Под шум фонтана Ирина рассказывает не одну историю о детских проделках Ярослава. Но, несмотря на эти шалости, подчеркивает: несправедливость он с детства не любил.
Впервые Ирина заметила в Ярославе черты борца за правду в пятом или шестом классе — их выявил школьный конфликт. По мнению её сыновей, одна из учительниц плохо обошлась с их одноклассницей. Но вместе с ними училась и дочь женщины, поэтому Ярослав прямо перед всеми спросил: «А если бы так говорили с вашей дочерью, вам бы было приятно?»
— Учительница вскочила со своего места, подошла к моему Ярику, тряхнула его за плечи и сказала: «Только посмей хоть пальцем к ней прикоснуться, даже в её сторону не смотри!» А он что? Ответил: «Уберите руки». Это на глазах у всего класса. И тогда некоторые ребята увидели сильный дух и присоединились, — рассказывает Ирина.
Об этой ситуации женщина узнала уже позже. Тогда она написала письмо и предупредила учительницу: если та снова хоть пальцем коснется её детей, Ирина будет сидеть на каждом её уроке и докажет, что та не профнепригодна. Сказать это лично женщина побоялась — так сильно кипели эмоции.
Но вскоре Ярослав уже не нуждался в защите. Когда парню исполнилось 15 лет, началась Революция Достоинства. Ирина часто ездила на Майдан — привозила одеяла, теплые вещи — и однажды братья напросились пойти с ней. На предостережение матери Ярослав заявил: «Тогда и ты не пойдёшь. Если там опасно, то опасно и для женщин». Натянул шлем, обвязался шарфом, надел наколенники и взял в руки биту. Сказал, что готов защищаться, но так не пошёл — мать заставила переодеться.
Ирина признаётся: в подростковом возрасте Ярослав «давал жару». Парень защищал слабых, не позволял мужчинам в маршрутке ругаться при маме, но какое-то время его первой реакцией на обиду была драка. С таким характером единомышленников он нашёл среди ультрас «Динамо».
— А потом эти футбольные фанаты взяли и вместе записались в «Азов», — говорит она.
О том, что её 19-летний сын теперь служит, Ирина узнала не сразу. К тому моменту он уже сам зарабатывал — работу начал искать после того, как бросил колледж, а мама просто сидеть дома и играть в футбол не позволила — и пытался жить отдельно. Думал, что будет приезжать из Урзуфа, где находилась база подразделения, в отпуск, и женщина ничего не заметит. Но ей об этом рассказал один из старших сыновей: держать в себе секрет такого масштаба он не смог.
— Вот болтун! — это была вся реакция Ярослава.
Ирина уже смирилась с этой новостью, когда дала понять сыну, что она в курсе. Женщина боялась за него, потому что тогда ещё считала «Азов» слишком агрессивным, слишком националистическим. Но теперь говорит, что именно это подразделение и это братство сформировали Ярослава. Он с гордостью присылал маме видео с учений, радовался своим результатам. Но больше ничего не рассказывал: говорил, что у него для этого есть военный психолог. Да и никаких контактов командиров или побратимов матери не давал. Отвечал: если понадобится, ей и так позвонят.
— Мне так позвонили, просто телефоны оборвали! Я не знала ни-че-го! — иронично говорит Ирина.
— Говорят, вы в котле… Врут? — написала Ирина Ярославу вечером того самого 24 февраля.
— Врут, — без подробностей ответил он на следующее утро и тут же добавил: — У меня всё хорошо.
Мама поблагодарила Бога и вздохнула с облегчением. Всю ночь она не могла уснуть: те неполные 12 часов, пока Ярослав не отвечал, тянулись бесконечно долго. Но в тот же день часы ожидания превратились в дни. Только 8 марта с чужого номера ей написали «С праздником! Ярик», а через несколько дней Ирину разыскала девушка Ярослава и сказала — он ранен.
— Ярика привезли в очень тяжелом состоянии, — вспоминает военная психологиня Анастасия, которая работала в Мариупольском госпитале №555, — Он получил контузию (возле него что-то разорвалось, не помню), и он был в шоковом состоянии. К нему не подпускали, потому что он ничего не понимал, держал оружие и думал, что попал в плен. Тогда кто-то из азовцев привёл его в чувство, ему вкололи успокоительное. Уже на следующий день я пришла с ним пообщаться, но он ничего не слышал. Тогда я писала ему на телефоне, и он мне отвечал, скажем так. И так потихоньку мы с ним подружились.
Уже через несколько дней Ярослав начал понемногу вставать с постели. Контузия нарушила его координацию, и движения военного были неуверенными, да и на одно ухо он до сих пор не слышал. Впрочем, усидеть на месте не мог и вскоре уже ходил подкалывать раненых побратимов. Делал это в часы затишья, потому что, как рассказывает Анастасия, громкие обстрелы давили ему на голову, вызывали тошноту или даже потерю сознания. А авиаудар по госпиталю, который россияне нанесли в середине марта, сначала вверг его в состояние шока.
— Куда ты? Нас ещё обстреливают! — крикнула Анастасия вслед Ярославу. Несколько минут назад она видела, как девушки из ТрО пытались привести его в чувство, а теперь он шёл в палату надевать свои берцы.
— Иди в подвал! — сказал азовец психологине, уже стоя в снаряжении.
Так они и решали, кому спуститься в подвал, по дороге туда. Уже на лестнице, когда подруга в последний раз сказала «нет», Ярослав взял её за руку и притянул к себе за спину, чтобы при необходимости защитить от удара. Так, говорит Анастасия, они стали побратимами. Поэтому, когда сотрудников госпиталя распределяли между заводами «Азовсталь» и «Ильича», она попросилась к азовцам на первый.
Уже на «Азовстали» Ярослав научился самостоятельно делать себе перевязки — раненых было много, а медиков, тех самых психологов и иногда связистов, которые вместе возились с бинтами, чтобы им помочь, не хватало вообще. Когда наступала относительная тишина, военный брался за работу в импровизированном госпитале. Когда нет, вспоминает психологиня, пытался справиться с болью. А всё время — переживал за свою девушку и маму. Написать им снова парню удалось уже в апреле — с чужого телефона.
Чаще всего Ярослав выходил в сеть ближе к ночи, поэтому Ирина, которая к тому моменту уже уехала к сестре в Польшу, каждый раз боялась проспать сообщение от сына. С тех пор она не может заснуть без лекарств.
Сначала Ярослав уверял маму, что у него всё хорошо: ест три раза в день, вода есть и попить, и помыться.
— А ты как думаешь, мама? Я тут хожу, как бусурман? — смеялся он в ответ на её вопрос.
Но ближе к маю Ярослав говорил уже по-другому.
— Мама, мы в тупике. Я в плен не пойду.
— Сынок, самоубийство — это грех, которому нет прощения, — подумав, ответила Ирина. Тогда военный уже дважды, а то и трижды повторил, что в плен не пойдёт. Другого выхода, учитывая эти слова, женщина не видела.
— Да я не буду себя убивать! Ты что? — написал шокированный Ярослав. — Я просто выйду к врагу с автоматом. Они меня застрелят.
— Отличный план! Молодец! — разозлилась мать. У неё не укладывалось в голове, что сын больше не хочет бороться.
В тот день Ярослав взял с неё обещание похоронить его в Белой Церкви, откуда родом его девушка. Ирина же в ответ велела себя кремировать, а с прахом поступать так, как захотят сыновья. На этом и решили. А потом парень выдал, что хочет, чтобы она посмотрела все его татуировки. Первую — надпись «разрушитель» по-английски — он набил ещё до «Азова». Было лето, и, несмотря на жару, Ярослав ходил по дому исключительно в футболке, пока мать не догадалась.
— Он задрал футболку, а я только краем глаза взглянула — и сразу давление подскочило. Для меня это было что-то… Говорила: как можно было испортить такое прекрасное, данное Богом тело?! Узкий таз, широкая грудная клетка, мышцы, просто идеальная кожа, никаких прыщей — ну красивый парень, — рассказывает Ирина. Какого-то глубокого смысла в татуировках Ярослава она не видела: одни черепа и какие-то цифры. — Знаете, уже сейчас я бы поцеловала каждую, просто каждую… — говорит женщина, и ей впервые не удаётся сдержать слёз.
Когда она поняла, что деблокировать «Азовсталь» не получится, стала торговаться с Богом: просила, чтобы тот забрал её жизнь вместо жизни сына. Он ещё не женился, не стал отцом — почти ничего не видел, кроме службы. В то же время Ярослав предлагал перечислить ей деньги, чтобы она могла пойти куда-нибудь в Польше — всё-таки впервые за границей!
Военный спрашивал Ирину о погоде: какая она в Киеве, какая в Мариуполе. Сам-то уже давно сидел в темноте и солнце впервые за долгое время увидел 18 мая. Два дня назад Мариупольский гарнизон как раз получил приказ выйти в плен, и теперь настала очередь Ярослава. Греясь в лучах солнца, он чувствовал восторг, о котором перед выходом написал матери. Плен стал для женщины надеждой.
— Ярик в списке! Ярик в списке!!!
Этими словами могло начинаться сообщение, в котором Ирина прочитала бы об обещанном возвращении сына. Ведь Мариупольский гарнизон выходил в «почетный плен» на три-четыре месяца, и третий тогда уже пошел. Но, произнося эти слова, девушка Ярослава рыдала в трубку: имя любимого она увидела после страниц с именами погибших в Еленовке.
— Наш барак был 9/10, рядом с медиками, там с краю. Он находился дальше всех от «барака 200», который взорвали. И в этом бараке сидело 338 человек или 230… В общем — очень много. И Апачи тоже был там со мной, — вспоминает азовец смежного подразделения Денис, называя Ярослава по позывному.
После выхода из «Азовстали» их поселили вместе. Только Ярослав жил в первой комнате на втором этаже, а он — в крайней. Иногда военные здоровались. Как и все, мечтали о еде, потому что голод был ужасный. Но, замечает Денис, в их бараке в целом все держались — те скудные порции, которые им давали россияне, друг у друга не воровали. Ярослав ещё и пытался тренироваться.
— У него на пузе татуировка Бронсона. Это такой зэк, который сильно тренировался, усатый такой лис. И он себе, когда нас побрили налысо уже по режиму всех, оставил усы и ходил с голым торсом тренировался.
Только потом военных развели по разным местам, и Ярослав оказался в «бараке 200» ещё с 192 азовцами. В ночь на 29 июля 2022 года россияне взорвали здание. Около полусотни пленных погибли сразу. Захватчики сами составили списки погибших и тяжелораненых.
Увидев имя сына среди первых, Ирина отказывалась верить. Женщина цеплялась за любую деталь и заметила: о погибших пишут в начале, а Ярослав указан в середине списка. Девушка сына тоже ухватилась за это и стала искать. Все-таки Ярослав был среди тяжелораненых, но позже появились новости, что ещё несколько военных скончались по дороге в больницу…
— Я сразу начала искать возможность уехать из Польши. Билеты купить невозможно: все хотят уехать, все возвращаются. Я вернулась 10 августа. Здесь мне было легче — тихо говорит мама и ещё несколько мгновений молчит, — ближе к Донецку, ближе к Еленовке…
Потом были встречи с уполномоченным по правам человека Дмитрием Лубинцом, правоохранителями, другими представителями власти. Заявление в полицию, которое женщина написала по их совету, по делу об умышленном убийстве… В отделении её заверили, что такая классификация — лишь формальность. Но «убийство» так и не давало покоя — Ярослав жив!
Впервые хоть что-то о сыне она узнала уже в сентябре. Тогда россияне выпустили репортаж из Донецка о том, как они «хорошо лечат украинских нацистов». Ярослав появился там всего на несколько секунд — худой, с перевязанной рукой и взглядом, устремлённым в окно.
Потом, в декабре, пропагандисты опубликовали статью, в которой пытались доказать, что «Азов» — нацисты. В качестве примера, в частности, привели Ярослава. Россияне ухватились за его татуировку с черепом: написали, что это якобы «мертвая голова» Totenkopf — символ немецких эсэсовцев. Переспрашиваю Ирину, имели ли татуировки Ярослава вообще какое-то значение. Она отвечает: сын сам рассказывал ей, что набивал всё подряд без какой-либо связи со своим мировоззрением и подразделением, в котором служил.
Читая обвинения, Ирина смотрела на исхудавшее лицо сына, его искривленный нос и опухшие надбровные дуги. С тех пор Ярослава она не видела вообще, а какие-либо вести о нём исчезли больше чем на год.
«В соответствии со ст. 3.1. Федерального закона от 31 мая 1966 г. № 61-ФЗ «Об обороне» сведения о местонахождении и перемещении задержанных лиц являются служебной информацией ограниченного распространения и не подлежат передаче третьим лицам или опубликованию в открытых источниках в целях обеспечения безопасности, предотвращения обстрелов и террористических актов со стороны ВСУ в местах содержания указанных лиц».
сентябрь 2023 года, отрывок из письма Минобороны РФ
В полном неведении Ирина боролась за сына: подавала заявление в комитет ООН, занимающийся правами человека; вместе с родными других пострадавших в Еленовке добивалась, чтобы дела объединили и расследовали как военное преступление; ходила на встречи с координационным штабом; присоединялась к акциям в поддержку пленных; участвовала в голодовке.
Если распечатать все фото женщины с этих мероприятий, они бы полностью заполнили страницы небольшого фотоальбома — такого, какой обычно дарят на дни рождения. Только теперь эти дни рождения для неё ничего не значат. Праздник — это когда приезжают сыновья, их семьи, когда поступают вести о её Ярике.
Впервые с декабря 2022 года Ирине удалось хоть что-то узнать о нём на Пасху 2024-го. Тогда в одном из чатов семей азовцев родные освобождённых пленных разместили списки тех, кого они видели или слышали в неволе. Ярослав был среди тех, кого слышали. Маме только передали, что голос у него был бодрым, и для неё это уже было невероятным облегчением.
В следующем году, снова на Пасху, появилась информация, что Ярослав находится в Пермском крае живой и здоровый.
— Это было так, будто я съездила к нему на свидание! Мне хотелось танцевать, у меня был такой прилив энергии! Это так важно — вот просто переписываться, да? Даже в этом лишении общения, лишении информации таится нечеловеческая жестокость. И это своеобразная пытка, когда он не знает о нас, а мы не знаем о нём, — говорит женщина. Всего она написала сыну девять писем, но одно из них поездило по России и вернулось, а остальные — как водой смыло.
Последние известия о сыне Ирина в очередной раз получила около Пасхи. На этот раз их было целых два: одно от освобождённого из плена военного, другое — от гражданского. Оба рассказали, что следственный комитет РФ завершил допросы и готовится передать дело Ярослава в суд. Его, как и других азовцев, обвиняют в терроризме. И женщина ещё не решила, что чувствует по этому поводу: с одной стороны — уже осуждённые пленные хотя бы иногда переписываются с родными, но от самого факта такого обвинения её пробирает дрожь.
Ещё Ирине рассказали, что Ярослав контактировал с больным туберкулёзом. Но военному сделали рентген — вроде бы, всё нормально. В целом он чувствует себя более-менее, спрашивает о родных и держится.
— Я не хочу больше бороться — я хочу, чтобы их начали обменивать, — отвечает Ирина на вопрос, придаёт ли ей сил на борьбу стойкость сына. — И не по одному в обмене, или вообще ноль, как это было в последние разы, а хорошее количество. Пусть даже там сразу не будет моего сына, но я просто буду понимать, что над этим работают, и что он следующий.
С отчаянием Ирина рассказывает: родных буквально убивает, когда чиновники объявляют, что обменяли азовцев, но на самом деле подавляющее большинство из них, а то и все, попали в плен из других подразделений. Азовцами же они стали в результате реформы армии, в рамках которой в 2025 году на базе 12-й бригады специального назначения «Азов» создали одноименный 1-й корпус Нацгвардии, в который сейчас входят ещё как минимум семь разных бригад. Мариуполь же, среди прочих, защищали именно военные тогда ещё отдельного отряда специального назначения «Азов», и их обменивают крайне редко.
По дороге к метро Ирина делится, что после каждого обмена без «Азова» ей, как и другим родным, буквально приходится заново собирать себя.
— Но вы же напишете материал с позиции силы? Не хочу, чтобы россияне радовались нашим слезам и думали, что мы слабы, — добавляет она в заключение.
Но разве эта история о слабости?
Напомним, к четвертой годовщине теракта в Еленовке в Киеве представили документальный видеопроект «Еленовка. Письма». После его показа авторы и участники проекта, в частности, обсудили с представителями власти вопрос возвращения военных, переживших взрыв и до сих пор находящихся в плену.