Зробити резюме статті: (ChatGPT)
Поддержите Вильне Радио
Одинаковые надгробия или право семьи на собственный выбор, мемориальная доска или забег в честь погибшего, обязательная минута молчания или ритуал, смысл которого люди действительно понимают. Пока государство формирует общие правила, громады уже сами ищут способы говорить о горе. Особый вызов стоит перед городами Донетчины, которые лишились доступа к своей территории, но не утратили потребности помнить своих людей.
Эту тему обсуждали во время публичной дискуссии на «Фестивале идей» от благотворительного фонда «Схид SOS». Вильне Радио выступает информационным партнером мероприятия.
Человек уехал из Донетчины, поселился в другой области и там, уже вдали от родного края, пошёл в армию. В бою его жизнь оборвалась, и похоронили погибшего уже в новом городе. Для этой громады он — один из павших защитников. Но в то же время он остается человеком из Мариуполя, Бахмута, Авдеевки, Волновахи, Соледара, Донецка, Горловки или другого города, с которым связаны его собственная история и идентичность.
Такой сценарий описывает представитель Центра прав человека и мемориализации войны Киевской школы экономики Антон Дробович. По его словам, подобные ситуации ставят перед переселенными громадами непростой вопрос: как не потерять эту часть памяти после переезда.
Часть из них из-за оккупации или боевых действий лишилась доступа к собственному физическому пространству. Там нельзя установить мемориальную доску на школе, обустроить сквер или собрать жителей на площади. Сами же люди теперь живут в разных областях Украины.
Но память не обязательно требует памятника. Это могут быть забеги в честь погибших, электронные книги памяти, выставки, встречи, фестивали, образовательные или другие проекты, которые можно создавать вдали от родного города.
Главное для перемещенных громад, говорит Дробович, — не просто ждать, пока новый город найдет место для их памяти, а самим предлагать, как их история может присутствовать в новом пространстве.
В качестве примера он упоминает громаду из Херсонской области, представители которой после переезда в Ивано-Франковск создают собственные точки встречи. А впоследствии такое сообщество может предложить городу мероприятие, фестиваль, сквер или мемориальное пространство.
«Тогда во Франковске появляется место, где все знают, что это Херсонщина, часть Херсонщины. Или мемориальные скверы, связанные с Донецком, Луганском или Крымом», — объясняет Дробович.
Так переселенческая громада не растворяется в новом городе, а привносит туда часть своей истории. В то же время эксперт предупреждает: даже при таком подходе конфликтов не избежать. У нового города уже есть свои символы, своя история и сформировавшееся представление о памяти. Поэтому добавлять к нему другой локальный опыт придется через диалог.
Насколько непростым может быть этот процесс, уже видят в Ирпене. Представительница городского совета София Мартынюк рассказывает, что семьи погибших, переехавшие в город из других регионов, иногда чувствуют себя недостаточно представленными в местных практиках памяти. Человек мог никогда не учиться, не работать и даже не жить в Ирпене, хотя его семья в конечном итоге поселилась здесь и похоронила или перезахоронила в этой громаде близкого человека. Но по местным правилам установить ему мемориальную доску негде.
В то же время город пытается вовлекать такие семьи в общие практики: вместе высаживают деревья, погибших представляют в общем мемориальном пространстве. Но части переселенцев этого недостаточно. На одной из встреч, о которой вспоминает Мартынюк, среди примерно десяти родственников погибших восемь имели статус ВПЛ.
«Они говорят: мы хотим, как у всех, но мы хотим ещё и отдельный памятник, чтобы было что-то о внутренне перемещённых. Тогда возникает этот диссонанс, потому что люди чувствуют свою обособлённость, говорят об этом как о сложности и в то же время хотят отдельное место памяти», — рассказывает Мартынюк.
Вместе с людьми переместились целые локальные истории — память о городах, школах, улицах, обороне, оккупации и погибших земляках. И даже если к части этих мест сегодня нет доступа, сама память о них не исчезает. Вопрос лишь в том, как сделать её частью нового пространства и в то же время не растворить в чужой истории.
Памятники и мемориальные доски, военные секторы на кладбищах, минута молчания, аллеи с портретами погибших — громады уже ищут собственные способы помнить о людях и событиях этой войны. Часто делают это быстрее, чем государство успевает предложить общие правила.
Впрочем, говорить, что государственной рамки для этого вообще нет, было бы не совсем правильно, отмечает Антон Дробович. Единого базового закона, который охватил бы культуру памяти о российско-украинской войне, действительно пока нет. Но уже существуют отдельные государственные решения, рекомендации и принципы мемориализации. Часть из них обязательна к исполнению, другие оставляют громадам право выбора.
По подсчётам эксперта, только с 1991 по 2025 год парламент, правительство и президенты Украины приняли более 130 нормативно-правовых актов, которые так или иначе касаются памяти — от Голодомора до нынешней войны. Поэтому еще один закон сам по себе не гарантирует, что в Украине станут лучше помнить.
«Если он будет просто за все хорошее, против всего плохого и не затронет эти ключевые точки опоры и концептуальные моменты, он станет очередным актом в сфере памяти. Но культура памяти у нас может быть очень качественной, хорошей и без такого закона», — говорит Антон Дробович.
В то же время часть практик появляется в обратном направлении — сначала как общественная инициатива, а уже потом их подхватывает государство. Один из таких примеров — работа общественной организации «Вшануй» с минутой молчания, которая началась раньше соответствующих государственных решений. Именно такое сочетание движения «снизу» и «сверху» сейчас и формирует новую культуру памяти о российско-украинской войне, считает Дробович.
Такое движение в громадах выглядит по-разному. В Ирпене работу с памятью в конечном итоге превратили в отдельное направление деятельности городских властей. София Мартынюк начинала заниматься этим как волонтер, а впоследствии возглавила сектор мемориализации. Сейчас в нем работают два человека, а к отдельным проектам привлекают архитекторов, художников и других специалистов.
По словам Мартынюк, именно здесь государственная структура могла бы помочь громадам — не определять за них, каким должен быть конкретный мемориал, а установить понятные правила его создания. Например, когда стоит проводить конкурс, кого привлекать к обсуждению и каких специалистов приглашать. Ведь даже искреннее желание почтить память погибших не всегда означает, что результат будет удачным с этической, профессиональной или эстетической точки зрения.
Впрочем, движение «снизу» не всегда происходит слаженно. Иногда активистам приходится буквально добиваться решений. Представительница общественной организации «Семья Ангелов Света» Ирина Орлянская рассказывает, что в Одессе семьи погибших защитников вышли к горсовету с их портретами, потому что в городе до сих пор не было аллеи памяти. Примерно через две недели аллею открыли — в спешке и не в том виде, в каком хотели семьи.
«Мы добились этого благодаря давлению, можно так сказать. Да, мы давили, порой очень сильно. И нам в этом помогали независимые СМИ», — вспоминает Ирина Орлянская.
Потребность помнить о погибших и событиях войны уже есть практически в каждой громаде. Но людей, которые знают, как работать с этим профессионально, значительно меньше.
Поэтому, когда возникает необходимость увековечить кого-то или что-то, громада нередко идет самым привычным путем — устанавливает памятник или мемориальную доску. Антон Дробович объясняет: это не обязательно свидетельствует о равнодушии местных властей. Люди могут искренне хотеть почтить память погибших, но просто не знать, как это сделать по-другому.
«Они хотят это сделать, но не умеют. При этом они думают, что это же not big deal, это же не rocket science (не большое дело, — ред.). А оказывается, что это очень тонкий вопрос. Нельзя просто взять и скопировать ту же самую идею, которая у кого-то где-то сработала», — говорит Антон Дробович.
По словам эксперта, именно здесь часто возникают конфликты. Часть жителей не узнает в заимствованной идее свою собственную историю, другим же сама форма будет напоминать советские подходы к чествованию. Журналистка, автор подкаста «Мемориализация войны» Наталья Некипила среди таких примеров упоминает скульптуры военных с автоматами — похожие друг на друга памятники можно увидеть и в крупных, и в небольших громадах.
Поэтому, чтобы не ограничиваться такими решениями, нужны опыт и наблюдения.
«Когда местным властям говорят, что нужно что-то мемориализировать, то первая реакция — поставить памятник или мемориальную табличку. Это первое, что они знают, они этим не занимались. А для того, чтобы построить мемориал, хотя бы с таким райдером «не такой, как у всех», — нужно иметь наглядность. Нужно обратиться к людям, которые поездили, посмотрели, знают, что сработало, а что нет», — подчеркивает Дробович.
Иногда громада уже знает, как чтить память погибших, но даже простую, на первый взгляд, идею непросто превратить в устойчивую практику. Например, сделать так, чтобы люди каждый день останавливались на одну минуту. О том, как такой ритуал постепенно прижился в Виннице, рассказала Наталья Некипила, которая живет в этом городе и также является представительницей ОО «Вшануй». По её словам, город подключил к минуте молчания систему оповещения и муниципальный транспорт ещё до того, как появились соответствующие общегосударственные правила. Для этого потребовалось решение городских властей и взаимодействие сразу нескольких городских служб.
Но решение на бумаге — лишь начало. Каждое утро в девять его должен был воплощать в жизнь конкретный водитель трамвая или троллейбуса.
«В трамваях, троллейбусах, а также на остановках объявляется общенациональная минута молчания. Просят встать. Водитель встает — и люди в трамвае тоже встают. То есть водитель, по сути, берет на себя этот удар, если кто-то будет против», — рассказывает Наталья Некипила.
Некоторое время сотрудники Винницкого городского совета также выходили на улицу во время минуты молчания. На улице Соборной к ним присоединялись сотрудники центра «ЯМариуполь», которые выходили с флагом. По словам Некипилы, постепенно этот ритуал стал настолько привычным для города, что теперь в девять часов транспорт останавливается не только в центре.
Для самой журналистки, потерявшей мужа на войне, то, как город переживает эту минуту, имеет и личное значение.
«Меня, как человека, пережившего утрату, очень трогают эти моменты. Потому что ты видишь, что ты среди своих. Твою боль видят, её разделяют», — говорит Некипила.
Память об этой войне часто не ждёт решения городского совета, архитектурного конкурса или готового мемориала. Люди сами приносят фотографии, флаги, цветы и личные вещи погибших в места, которые постепенно становятся стихийными мемориалами. Такие места есть, в частности, в Киеве. Они возникают стихийно — из самой потребности людей иметь место, где можно помнить.
С военными захоронениями всё сложнее. Здесь громаде уже нужно договариваться о совместном пространстве, его виде, материалах, символах и правилах. И каждое такое решение касается людей, переживающих собственную утрату.
«Это, наверное, самый сложный разговор. Мы говорим не просто о памяти, мы говорим о совокупности индивидуальных трагедий, индивидуального горя. И оно настолько глубокое и болезненное. На самом деле каждая семья хочет для памяти своего близкого самого лучшего. Просто «лучшее» у всех очень разное», — объясняет представительница Ирпенского городского совета София Мартынюк.
Именно это «лучшее» громадам сейчас приходится определять практически с нуля. В Ирпене, например, дискуссия о будущем военном секторе длилась около года. Долго обсуждали даже цвет сектора. В конце концов решили сделать его светлым — местом «светлой памяти и благодарности» среди более тёмного пространства большого кладбища. Сначала речь шла о песчанике или самом светлом украинском граните. Семьи же настояли на белом граните, и городские власти согласились.
В Одессе спор вокруг материала стал частью гораздо более крупного конфликта. Ирина Орлянская рассказывает, что в 2023 году семьям предложили проект из черного гранита. Её он не устроил настолько, что после похорон сына женщина начала ходить от могилы к могиле и показывать проект другим семьям.
Сначала объединились пять-десять семей. По словам Орлянской, сейчас в их группе около 350 семей, которые похоронили родных на трёх участках, а созданная впоследствии общественная организация объединяет около тысячи человек из Одессы и области. Семьи просили городские власти провести открытый всеукраинский архитектурный конкурс. Не дождавшись его, сами привлекли архитектора и скульптора, которые работали в качестве волонтеров. Так появился собственный проект мемориала из светлого камня.
Важна была не только эстетика, но и региональная принадлежность. Форма казацкого креста, выбранная для нового проекта, не была придумана специально, а основана на исторических казацких захоронениях Одессы. Местные кресты имеют выступы внизу и напоминают якорь.
«Я ничего не имею против того креста, который стоит на кладбище в Киеве. Но это — киевский проект, я так считаю. Он не наш. Мы заслуживаем свою историю — одесскую», — говорит Орлянская.
Антон Дробович напоминает, что первые рекомендации относительно стандартизированных секторов военных захоронений Украинский институт национальной памяти разрабатывал ещё после начала войны в 2014 году. Тогда среди предложенных вариантов был тёмный гранит. Впоследствии всё чаще стали появляться светлый камень и казацкий крест.
По мнению эксперта, это не просто изменение эстетики — так постепенно возникает новый визуальный код военного захоронения. Светлые решения уже используются в различных проектах военных секторов, и каждый следующий пример влияет на то, что общество начинает воспринимать как возможную новую норму. Но важнее, чем одинаковый камень или форма креста, он называет сам принцип выбора.
«Семья может похоронить близкого человека в военном секторе и согласиться с его общими правилами — одинаковыми надгробиями, материалом и общей организацией пространства. А может выбрать гражданский или семейный участок и самостоятельно решать, каким будет памятник. Эта логика, когда семья принимает решение по своему выбору, — это новая культура памяти», — объясняет представитель Центра прав человека и мемориализации войны КШЕ.
София Мартынюк обращает внимание на ещё один аспект, который легко упустить в спорах о форме креста или цвете камня: культура памяти — это ещё и культура ухода. Если громада предлагает семье похоронить близкого человека в военном секторе, она берет на себя ответственность не только за его создание. За этим местом нужно будет ухаживать через 10, 50, 100 или 200 лет. Это особенно важно для семей, которые могут переехать или уже живут далеко от места захоронения.
«Люди до сих пор боятся доверить этот свой островчик памяти громаде, потому что сомневаются, что громада справится», — говорит Наталья Некипила.
Школы и другие образовательные учреждения стали одними из первых мест, где минута молчания превратилась в ежедневный ритуал. Но сама по себе регулярность ещё не означает, что дети понимают, зачем каждое утро встают и о ком в этот момент думают.
Общественная организация «Вшануй» опрашивает детей о том, как они воспринимают минуту молчания. По словам журналистки и представительницы организации Натальи Некипилой, ответы сильно различались. Кто-то называл конкретных погибших, близких им по возрасту. А кто-то отвечал гораздо проще: «Ни о чём не думаю. Я просто стою, потому что мне так сказали».
Похожая проблема возникает и с мемориальными досками. На фасадах некоторых школ их становится всё больше, но само присутствие фотографии и имени ещё не делает человека частью памяти учеников. Некипила рассказывает, что часть опрошенных детей просто обходит такие доски стороной, если не знает людей на них и не понимает их историй.
В Виннице памятные знаки попытались оформить по-другому. Их дизайн выбрали через конкурс. На зеркальных табличках разместили имена погибших выпускников — замысел заключался в том, чтобы современный ученик видел рядом с ними собственное отражение.
Представительница Ирпенского городского совета София Мартынюк говорит, что ей пришлось по душе предложение самих школьников — не звать их просто постоять на открытии очередной доски, а выступить в роли организаторов.
«Они, возможно, видели бы свою роль в том, чтобы написать сценарий, провести мероприятие или открытие так, как они хотят — поставить музыку, которая нравилась этому человеку. То есть подойти к этому как-то творчески. Тогда, возможно, дети были бы действительно вовлечены и как-то сопереживали бы этому», — говорит Мартынюк.
Отдельную роль она отводит учителям. Поговорить отдельно с тысячами детей в громаде невозможно, зато именно учителя ежедневно объясняют им ритуалы и события. При этом педагогам самим часто не хватает слов и инструментов, чтобы говорить о войне, потерях и памяти в неформальной обстановке. Поэтому работа с учителями может быть не менее важной, чем создание новых мемориальных объектов.
Антон Дробович вспоминает свой собственный школьный опыт. Тогда память, преимущественно о Второй мировой войне, подавали как нечто обязательное: школьников просто приводили к памятнику, но не рассказывали, какая история за ним стоит, и не спрашивали, что сами дети об этом думают. По его словам, такой памятник просто «не жил».
Альтернатива может оказаться гораздо проще, чем новая гранитная доска. Например, школа может чтить память погибшего выпускника через спортивный рекорд, который он когда-то установил, учредить турнир в его честь или рассказывать истории бывших учеников. Дети могут сами придумывать такие практики. Даже если первая попытка, как говорит Дробович, получится «кринжовой», это уже будет их собственный процесс создания памяти.
Чтобы объяснить, как такая память может стать частью повседневной жизни школы, Дробович приводит пример из литературы.
«Давайте вспомним Гарри Поттера. Там есть эта внутренняя мифология Хогвартса. Вспомните персонажей-призраков, этого Почти Безголового Ника, эти портреты, каких-то выдающихся бывших учеников этого места — с ними всеми взаимодействуют дети, которые там учатся.
Там есть некая легенда, поговорки, тексты, надписи», — говорит специалист.
И этот принцип выходит далеко за пределы школы. Как заметила Наталья Некипила, память в громаде работает тогда, когда люди хотят с ней взаимодействовать, понимают её и воспринимают как часть собственной жизни.
Ранее мы писали, что платформа «Мемориал» будет обучать громады работать с темами памяти и почтения. В конце августа это обучение завершилось, и по итогам программы выпустили краткое руководство для сообществ, желающих систематически реализовывать мемориальные проекты в своей громаде.