Зробити резюме статті: (ChatGPT)
Поддержите Вильне Радио
21 мая 2022 года после изнурительных боев Мариуполь был захвачен россиянами. Четыре года спустя часть его защитников до сих пор находится в плену, другие же заново строят свою жизнь после обмена. Среди последних — боец территориальной обороны Александр Гудилин. Психолог по образованию и журналист по профессии, когда-то он работал в колонии, а после попадания в плен с комбината имени Ильича сам прошел не одну.
К четвертой годовщине временной оккупации родного города Александр рассказал нашим журналистам о своем опыте боев, пребывании в российском плену и трудностях, с которыми военные сталкиваются после обменов.
Накануне полномасштабного вторжения я сидел на одном из местных брифингов. Там городские власти обсуждали, где в Мариуполе лучше сделать велосипедные дорожки. И для меня это был какой-то когнитивный диссонанс. То есть британская разведка уже присылает фото, что российские войска стоят у наших границ, а тут велодорожки! Хотя тогда я еще думал: может, в «верхах» есть данные, что наступления действительно не будет, поэтому паника лишняя. И все же «тревожный чемодан» у меня был сложен. И военные вещи в нем тоже лежали.
Где-то за полгода до этого я подписал контракт резервиста. Это означало, что я продолжал свою гражданскую работу, но иногда присоединялся к учениям. Я знал: если будет какое-то обострение со стороны Широкино, например, сразу окажусь в армии. Хотя прям такого, наверное, никто не ожидал.
Еще затемно 24 февраля я проснулся от взрывов. Как узнал позже, это российские ракеты уничтожили наше ПВО, поэтому впоследствии мы ощутили на себе все безнаказанные действия их авиации. Но тогда я еще точно не знал, что происходит. Зашел в интернет и прочитал: началась полномасштабная война.
Первый звонок был от военкомата. Сказали, что как резервисту мне надо явиться для уточнения данных. Я стал ехать туда, но на ходу «вводные» изменились — надо становиться в строй. Тогда я вернулся за вещами и поехал на точку сбора территориальной обороны на левом берегу города. Этот район находился ближе всего к линии разграничения, поэтому пока я направлялся туда, люди уже пытались выезжать оттуда.
Где-то в 08:00 я уже был на базе. Там встречал и знакомых, и незнакомых людей. Были среди них и добровольцы, которые раньше даже автомат в руках не держали, но шли защищать город. Нам дали боекомплекты и оружие, а дальше мы переоделись в форму и где-то ночью разъехались по позициям.
Поскольку вообще ТРО не должна была вступать в контактные бои, а лишь выполнять вспомогательные функции, меня распределили в госпиталь. Мы занимались его обороной и помогали раненым, которых привозили к нам. Как-то приехали гражданские и стали просить эвакуировать их [погибшую] дочь. В дом прилетела мина, и, хотя они сидели в одной комнате, на взрослых были одни царапины, а их шестилетняя дочь погибла. И родители рассказывали об этом с такой виной! Эмоционально это было очень тяжело.
У нас было несколько случаев, когда надо было самим забрать погибших. И когда мы выходили в город, это напоминало зомби-апокалипсис. Вообще я люблю фильмы такого жанра, но вживую наблюдать это было ужасно. Ты видишь улицу с черными домами, где провода от троллейбусов лежат прямо на земле, всюду битое стекло, кто-то пьяный мародерствует, кто-то лежит мертвый. Идешь и осознаешь, что раньше ездил по этой улице, а теперь едва ее узнаешь.
Где-то в начале марта произошел авиаудар по госпиталю. Меня многие спрашивают, когда именно это было, но я, честно говоря, не помню. Мы дежурили по четыре часа, потом два отдыхали, и так дни просто смешивались между собой. После атаки мы эвакуировали госпиталь на разные заводы, этим как раз тероборона занималась. И так я попал на комбинат имени Ильича. Там побыл буквально несколько дней и вошел в одну из групп, которая выполняла задачи в Кальмиусском районе города.
Иногда бывали моменты радости и даже счастья, когда мне удавалось вернуться оттуда. Но печального было больше. Это и потеря друзей, когда ты понимаешь, что вчера с этим человеком еще спал спина к спине, а сегодня он не вернулся с задания. У меня так до сих пор один из товарищей считается пропавшим без вести, но я думаю, что на самом деле он «200».
Или когда идешь на задание, а там с предыдущих боев на земле лежат тела. Тебе уже безразлично, чужие они или свои — ты подбираешь с них обойму с магазинами, потому что их не хватает. И подавленность от этого со временем пропадает. Или когда ты страдаешь от ощущения постоянного голода, потому что еды уже совсем мало. Тогда находишь капельницы с глюкозой для введения в вены и пьешь ее.
В таких случаях меня держало понимание, что и для чего я делаю. Что я сам пришел в армию, что я свободный человек и так реализую собственный выбор. Я шел к этому последовательно — сначала писал о военных, потом тренировался, и теперь я здесь. Но нас постепенно оттесняли за пределы комбината, все глубже в завод. Мы выполняли задания малыми группами, вступали в контактные бои. Из боеприпасов оставались только патроны для автомата, медикаментов было все меньше и меньше. А кольцо все сужалось.
Мы несколько раз пытались вырваться из окружения в сторону Запорожья, но наши колонны разбивали, и во время этих неудачных попыток потери были просто невероятные. Поэтому командиры связались с Генеральным штабом и получили положительный ответ на предложение перестать сопротивляться, чтобы сохранить жизни. После этого мой непосредственный командир, комбат территориальной обороны, 12 апреля отдал приказ выйти в плен. Тогда стали составлять списки, кто еще жив на заводе, кто не ушел в СОЧ. Приказали отдать оружие.
Это была такая пустота и безысходность! Да, чувствовалось облегчение, что ты наконец-то сможешь снять бронежилет. Но я до последнего не хотел отдавать автомат. Иногда были мысли уйти вглубь комбината и дать там последний бой. Кто-то говорил о самоубийстве, лишь бы только не выходить в плен. Об этом думали и товарищи, и я. Ведь это кардинальное изменение статуса — здесь ты свободный человек, который с оружием в руках защищает родной город, а потом тебе надо выйти и признать, что тебя победили. Но все же было понимание, что плен не вечность, и надо уцепиться за это, чтобы выжить и помогать стране дальше. Но на тот момент нас утешало только то, что мы сделали все, что могли.
Мы выходили с завода по подразделениям. На улице нас встретила машина (уже не помню, чья), и в кузове повезла к мосту. Его надо было пройти пешком, и на другом берегу нас уже встречала «та сторона». Дальше везли в ангары в Сартане. Там удерживали несколько дней, пока не начались этапы в Россию. А тогда мной и еще двумя людьми из ТРО дополнили группу морпехов, которую повезли в Еленовку. Офицеры высшего звена еще оставались в ангарах.
В течение плена я прошел восемь этапов. Почему их было столько, никто не объяснял. Но мне кажется, что так они пытались запутать следы пребывания военных, потому что, как понимаю, именно в российских СИЗО выбирали, кого осуждать, а кого нет. Да вообще возили нас всюду — всюду были «приемка», избиения и допросы. Просто степень боли отличалась.
За все время больше всего я запомнил Камышинское СИЗО в Волгоградской области. Туда нас везли самолетом с завязанными глазами. Потом была долгая «приемка». Официально во время нее берут данные, фотографируют, снимают отпечатки пальцев, но на самом деле этот процесс сопровождается пытками. На тебя надевают «зэковскую» форму, а потом ты лежишь на полу и не можешь подняться, пока тебя бьют. Тебе показывают, что на новом месте ты просто никто и обязан подчиняться, или же тебя просто уничтожат.
Так вот в Камышине нас «принимали» одними из последних. И ты сидишь всю ночь с завязанными глазами и только слышишь, как бьют других. Пропускаешь через себя эти страдания и только думаешь, что скорее бы уже сам там оказался, потому что слышать кого-то морально было еще сложнее. Когда же очередь дошла до нас, я впервые и максимально жестко познакомился с электрошокерами.
После этого в камере нас заставляли постоянно сидеть на верхних полках. Ноги свисали вниз, ужасно отекали, и от этого у людей поднималась температура и случались головокружения. Спускаться оттуда нам разрешали только во время приемов пищи и зарядки, которую мы делали трижды в день в двух комплектах вещей, хотя это было лето. А представляла она из себя 700 приседаний.
Отдельным видом пытки была баня. Если нас выводили на какие-то допросы, например, там тоже немного били. Но вот эта баня раз в неделю означала жесточайшие избиения, в которых не было никакой цели что-то узнать.
Чтобы не сойти с ума, в Камышине я начал сочинять стихи. Вообще рифмовал и до полномасштабного вторжения, и во время боев несколько написал. В колонии, когда ты просто сидишь целыми днями на наре и смотришь в стенку, стихи помогали хоть на чем-то сфокусироваться. Сначала я их только запоминал. А позже, уже когда оказался в Горловской колонии, где пробыл полтора года, стал записывать. Ручек не было, но кто-то подарил мне карандаш, и я стал писать стихи на кусках обоев или на первом плотном листе туалетной бумаги. Конечно, потом их все равно надо было уничтожить, потому что, если бы их нашли при обыске, было бы очень плохо.
Также в Горловке у нас была небольшая группа людей, которая сочиняла стихи. Там у нас были не камеры, а лагерная система, поэтому мы собирались и за неделю договаривались написать стихотворение на какую-то тематику или задавали первую строфу. То же самое делали в Кировском (сейчас город переименовали в Крестовку, — ред.). Таких стихов я запомнил мало, но они были небольшой целью, которая переключала мысли и отгоняла неопределенность судьбы.
Мой обмен провели 30 декабря 2024 года, но первые сдвиги я заметил еще осенью. Тогда меня довольно часто стали вызывать в штаб, где работники Кировской колонии спрашивали, не передумал ли я, не хочу ли отказаться от обмена. Говорили: «Куда же ты поедешь? Мариуполь уже оккупирован. Возвращайся туда и принимай российское гражданство». Но я отвечал, что соглашусь только на обмен. Тогда меня отправляли обратно и говорили, что надо еще ждать. Но это были первые звоночки, которые сообщали: скорее всего я есть в списке, а значит, ждать остается уже не так долго.
Накануне обмена меня снова вызвали в штаб. Там я увидел ребят из других бараков. Мы переглянулись, быстро переговорили и поняли, что у всех нас фамилии начинаются с первых букв алфавита, и все мы защитники Мариуполя. Казалось, что это не случайная выборка. А дальше максимально быстро нас по одному стали заводить в кабинет. Там снова был вопрос: «Обмен или остаешься?». Ты говоришь: «Обмен». А потом выходишь и думаешь, что на 95% скоро вернешься. Так оно и произошло.
Когда я пришел обратно в барак, ребята уже были очень оптимистично настроены по отношению ко мне. Обступили, стали приветствовать. Кто-то искренне, а кто-то с грустью в глазах. Но это понятно, потому что ты скорее всего едешь домой, а они остаются. Поэтому и сам в определенной степени счастья не чувствуешь. Я раньше уже сталкивался с таким. Радовался за кого-то, надеялся: если кого-то обменяли, и моя очередь будет. Но потом проходит время, а ты не знаешь, когда это будет и войдешь ли в списки в следующий раз. Обмен — это всегда что-то неоднозначное.
И все же ребята подбадривали. Говорили, что я уже точно еду домой, и просили передать сообщение их родным или просто в соцсети написать, что видел их, если запомню фамилии. Вообще это даже не обсуждается, потому что такие просьбы очень важны.
На следующее утро мне сказали, что сразу после зарядки я уезжаю. Но говорили не об обмене, а об этапе. Вообще для них любое перемещение считается этапом, но тогда они действительно были, причем до печально известных Бийска, Перми и Урала. То есть ты понимаешь, что скорее всего возвращаешься домой, но все равно чувствуешь себя напряженно. И все же после завтрака нас переодели в пиксель ВСУ. И тогда я уже подумал — наконец-то сбылось.
Обмен провели на границе с Черниговской областью, поэтому первое место, где мы дальше оказались, — Черниговский госпиталь. Там пробыли несколько часов: помылись, побрились, поели. Потом у нас взяли анализы на заболевания типа СПИДа, гепатита и сифилиса, а дальше по родам войск повезли в разные места для дальнейшей реабилитации. Мое было в Винницкой области.
На самом деле трудно сказать, какими были первые мысли после возвращения. Сначала это ощущалось как какое-то эмоциональное онемение: трудно с чувствами, с различением своих эмоций. Уже на реабилитации день за днем понемногу отпускало. Ты понимаешь, что можешь ходить не с опущенной головой или положить руки в карманы, когда хочешь. И со временем к тебе приходит ощущение свободы. Будто эмоциональные пружинки внутри тебя заржавели, и они сразу не выстреливают куда-то в потолок, а понемногу разжимаются, что даже хорошо.
Вообще на полноценное возвращение влияло много «пазлов». Например, помогали физические упражнения. Да, в плену мы тоже хоть как-то пытались тренироваться, но фактически этого делать нельзя было из-за риска получить дополнительные наказания. Когда же ты свободен, можешь упражняться, как хочешь и сколько хочешь. Также ощущение свободы дарило пользование деньгами, хотя некоторое время это было непривычно — последний раз я рассчитывался ими 24 февраля 2022 года, когда на автобусе ехал в точку сбора теробороны.
А еще пригодились планы. В плену я продумал несколько вариантов развития своей жизни: где я буду, чем буду заниматься, это будет военная служба или гражданская жизнь, если гражданская — в каком направлении она будет развиваться. И в результате я снова начал работать буквально в последний день своей реабилитации. Когда ехал из санатория, уже брал интервью у своего товарища. А как сел набирать текст на компьютере, это было прямо физическое ощущение запуска мозга. Ты снова делаешь движения, которые долго не делал, и, с одной стороны, это сложно, а, с другой, есть понимание, что ты здесь и делаешь то, что любишь.
Вообще как человек с психологическим образованием, который работает в проекте по преодолению ПТСР у военных и гражданских, могу сказать, что у меня явных флешбеков, прям такого погружения в травматические воспоминания никогда не было. Но раньше я имел дело с руинизацией — когда ты как бы когнитивную жвачку из негативных мыслей постоянно жуешь. Остаешься здесь и сейчас, но перемалываешь какие-то ситуации из боевых действий, которые приходят сами собой. То есть обычные воспоминания ты хочешь вспомнить, а эти всплывают непроизвольно.
В работе же я наблюдаю разные состояния у ребят, которых вернули из плена. У каждого свой темп восстановления. Есть люди вроде меня, которые быстро включились в социальную жизнь. А есть те, кого обменяли раньше, а они до сих пор находятся на реабилитации. То есть у каждого свой опыт и свой путь. И худшее, что можно сделать, — начать сравнивать, что вот «Петя женился, работает, а ты все никак из госпиталя не выберешься».
Зато помогает, когда освобожденный защитник чувствует, что нужен обществу, и получает какую-то помощь в решении своих вопросов. Кто-то сталкивается с медицинскими проблемами, юридическими, бытовыми или всеми в комплексе. И хорошо, когда люди интересуются тобой без лишних расспросов и могут помочь, не героизируя или, еще хуже, не говоря: «Вы мои сыночки, бедолажки, что же там с вами делали?!»
На самом деле не только психологическое состояние отличается, но и то же финансовое положение. У кого-то все хорошо, а бывает, что нечестные родственники получали выплаты, а потом убегали с этими деньгами. Особенно сложно, когда защитник еще и ВПЛ. Да, стали появляться жилищные ваучеры для УБД, но я, например, в первую очередь не вошел. А хотелось бы уже закрепиться, а не отдавать треть зарплаты за квартиру, когда ты эту землю защищал. Поэтому людям следует понимать, что освобождение из плена — еще не хэппи-энд.
Ранее журналисты Вильного Радио собрали хронологию 86-дневной обороны города и рассказали, как украинские защитники сражались за Мариуполь.